ИМЯ
Райнер Майер
Rainer Maier
БИОЛОГИЧЕСКИЙ ВИД
Человек
ВОЗРАСТ
32
ВНЕШНОСТЬ
Atesh Salih
Мужчина среднего роста — 5 футов 11,5 дюйма (около 181-го сантиметра) — хорошего, подтянутого телосложения. Из-за рода своей деятельности следит за собственной формой с особой тщательностью. Тёмно-русые волосы подёрнуты ранней сединой, усы и борода всегда аккуратно подстрижены — этакая эталонная «трёхдневная щетина», за которой всегда ухаживает и не позволяет себе зарасти слишком сильно. Вне службы одевается в классическом стиле, предпочитает костюм-тройку, даже когда просто отдыхает. Впрочем, его часто можно увидеть и без жилетки с пиджаком и галстуком, с закатанными рукавами рубашки и расстёгнутой верхней пуговицей. Даже в таком климате не слишком любит футболки и шорты, но время от времени позволяет их себе наедине с собой. Носит обручальное кольцо.
ХАРАКТЕР
Райнер — мужчина, привыкший держать себя в руках и выверять каждую деталь в себе, прежде чем демонстрировать её окружающим: элегантность в одежде, собранность в движениях, привычка следить за осанкой и говорить ровным, спокойным голосом. В работе он выпускает на волю свой педантизм, демонстрируя не только дисциплинированность, но и высокую требовательность к себе: не оставляет дела незавершёнными, не ищет оправдания и предпочитает лишний раз всё перепроверить, чем потом разбираться с последствиями собственной беспечности. Даже когда окружающие позволяют себе расслабиться, он продолжает следить за обстановкой, проверять отчёты и делать то, что вполне могло подождать до следующего дня. Это его собственный способ справляться со внутренними проблемами, один из немногих копинг-механизмов, который он смог освоить: когда голова занята работой и делами, нет времени, чтобы копаться в себе и задавать себе неудобные вопросы. Сам Райнер отлично понимает, что это никогда не поможет ему разобраться в себе и проработать травму, но за все эти годы пока так и не нашёл в себе силы что-то с этим сделать, предпочитая полноценной терапии подавление собственных чувств.
Прошлое Майера оставило на нём чёткий отпечаток, заставило выработать привычку не просто подчиняться приказам, но даже и не думать (стараться не думать) о том, что правильно, а что нет — пусть об этом размышляет высокое начальство. Райнер действует в рамках установленного порядка, и это стало его способом выжить и не сойти с ума. Ему куда проще быть молчаливым исполнителем, подчиняющимся слову сверху, чем тем, кто решает, когда выстрелит оружие. Поэтому ему приходится с особым усердием справляться со своим званием сержанта, беря на себя пусть и малое, но командование. Он просто опасается, что однажды его лишние сомнения и принципы станут причиной, по которой пострадают люди. Райнер не считает себя бесхребетным или же, наоборот, беспринципным человеком, но предпочитает не проверять всё это на прочность. Он может быть доброжелательным, рассудительным и даже мягким в общении, однако за этой внешней непринуждённостью скрывается нежелание привязываться к новым людям и задавать лишние вопросы — особенно те, на которые ему самому не хотелось бы знать ответы.
Райнер не лишён полностью собственного мнения, он не бездушный исполнитель. Он проявляет сочувствие, безмерно ценит человеческую жизнь и не получает удовольствия от насилия. Он предпочитает не доводить ситуацию до крайностей, не провоцировать конфликты без необходимости и не причинять вреда тем, кто не представляет непосредственной угрозы. Однако, если обстоятельства требуют действовать жёстко, Райнер способен сделать это без долгих колебаний. Он умеет отделять исполнение задачи от собственных чувств — или, по крайней мере, убеждать себя, что умеет.
При всей своей внешней уверенности Райнер не выглядит человеком, который по-настоящему верит в собственное счастье. Он не строит далеко идущих планов, не ищет новой семьи и не пытается заполнить образовавшуюся пустоту случайными привязанностями. Он даже не считает, что имеет на это право. Его будущее связано с будущим колонии, и пока у неё есть шанс, он будет делать всё, что от него зависит. Не из героизма и не из особой любви к человечеству, а потому, что иначе ему придётся спросить себя, ради чего он вообще продолжает жить.
Другими словами, Райнер — человек, который заменил надежду дисциплиной, скорбь работой, а сложные моральные вопросы — служебными инструкциями. Он не жесток, не фанатичен, но может стать непреклонным, когда под угрозой оказывается то, во что он вложил остатки своей веры. Он не считает себя ксенофобом, но способен оправдывать предубеждения рациональными доводами, особенно если эти предубеждения помогают ему сохранять ощущение контроля.
БИОГРАФИЯ
В 2681 в Вадуце, в семье медиков Майер, родились двойняшки: родившаяся на пару минут раньше девочка Минна и мальчик Райнер. Для семьи это было большим счастьем — дети были поздними, желанными, да ещё и в двойном объёме, чего в семье не было уже очень и очень давно. А учитывая ситуацию вокруг, это было почти что благом (по крайней мере так думала Эрнеста, их мать), ведь возможные здоровые дети были надеждой на будущее. Поэтому их старались оградить от внешнего мира настолько, насколько это было возможно: играть разрешалось только в маленьком палисаднике (чудом сохранённом, учитывая весь прогресс и желание использовать каждый квадратный сантиметр пространства) за домом, расположенном на самой окраине города; учились дети дома до самого совершеннолетия; с соседями общаться разрешалось только через дверь во избежание заражения. Родители, работавшие в Лихтенштейнской национальной больнице, постоянно проводили медицинские осмотры детей, дрожа над их здоровьем до нездоровой степени. Минна, более покладистая и восприимчивая, тоже захотела стать медиком, что неудивительно — её восхищали все те умные слова, которые говорили Эрнеста и Фабиан, их отец, а ещё она очень верила словам матери о том, что теперь, когда появилось ОМК-Б/17, люди наконец-то смогут начать жить прежней жизнью и не бояться дистрофии, перестанут умирать дети. Поэтому девушка нырнула в медицину с головой, даже уши не торчали — более прилежную студентку ещё нужно было поискать. Впрочем, многие ударились в эту область, многие сосредоточились на поисках лечения и том, чтобы научиться теперь уже предотвращать заболевание. Увы, пока что это было лишь необъятными мечтами, к которым люди двигались маленькими шажками.
Райнер же был попроще. Как и многие, он с детства мечтал отправиться в космос, стать капитаном корабля и бороздить просторы Тени и Света. Поэтому, едва только он получил относительную свободу, то решил, что обязательно станет военным и полетит на другую планету, как только такая возможность подвернётся ему под руку. И юноша выкладывался по полной на своей срочной службе: тренировался в поте лица своего, учился всему, до чего дотягивались руки (он любил учить старые земные языки, включая немецкий, французский и испанский, от знакомого перенял несколько умных терминов из области архитектуры, а у инженера, от нечего делать, научился чинить машины), старался выслужиться и стать больше, чем просто рядовым солдатом. В армии ему было просто: выросший в семье со строгим контролем, он умел следовать приказам и понимать, для чего их вообще отдают, да и окружённый с детства «людьми-футлярами», он неплохо вписывался в это, по сути, элитарное общество. Младший Майер тоже хотел быть гордостью семьи, тоже хотел однажды услышать, что он приносит пользу человечеству. Дослужился до капрала и был безмерно доволен собой, но хотел двигаться дальше, как только такая возможность представится. Молодо-зелено.
Когда ему было двадцать лет, Райнер познакомился с прекрасной девушкой Франциской, которая очаровала его с первого же взгляда, при первой же встрече. В отличие от него, она выросла не в настолько строгой семье, считающей, что ограничения не должны превращаться в тотальный контроль и полное отсутствие свободы. Это было словно глоток свежего воздуха, словно бы перед ним открылись двери в абсолютно новый мир: Франциска не боялась всего на свете, не бежала на каждый чих в больницу, не была фанатом постоянных медицинских обследований и не стремилась оградиться от этого огромного мира. Она была техником и обслуживала сервера ИИ в одном из ЦОДов, и они познакомились совершенно случайно, когда он приходил в больницу, чтобы проведать сестру и заодно пройти обследование, а Франциска сидела в очереди на снятие гипса после случайной травмы на производстве. И Райнер нашёл в себе смелость познакомиться с этим белокурым ангелом в джинсовом комбинезоне и дурацкой футболке с мультяшками. Он считал любовь с первого взгляда просто невозможной, обыденным порывом, банальной влюблённостью, которая проходит за пару недель. Но всё сложилось совершенно иначе.
Они идеально дополняли друг друга: там, где его строгость и желание всё контролировать сталкивались с её свободой, их границы и острые углы таяли, складываясь в гармоничное единое целое; там, где Райнер видел проблемы и опасность, Франциска видела возможности и опыт; там, где она боялась и чувствовала себя неуверенной, он давал защиту и обещание следующего дня. Неудивительно, что поженились они рано, перед этим пройдя через семь кругов ада. Эрнеста была особенно яро против этого брака, считая, что такая легкомысленная особа не подходит её сыну и не доведёт его до добра, оставит после себя только боль и ничего более. И тогда её сын впервые показал зубы. Райнер отстоял своё мнение перед семьёй, вцепился в своё право быть счастливым всеми клыками и когтями, доказывая, что сможет обезопасить свою будущую семью и не допустить того, чего все так сильно боялись. Он планировал остаться в защищённом секторе и позаботиться о прохождении необходимых тестов, хотя и понимал, что вряд ли сможет однажды позволить себе лекарство или крайне дорогостоящие вмешательства. Но юношеский максимализм и влюблённость затмили его разум, заставляя думать, будто бы он лучше всех разбирается в этой жизни, понимает всю сложность мироустройства и каждый подводный камень.
Он столкнулся и с тем, что Франциска упёрлась рогом в то, что все эти «чёртовы тесты» просто созданы для искусственного ограничения, что они не валидны, не могут показать всей картины и предсказать настоящие результаты. Её родители тоже неплохо так покатались парню по ушам, в конце концов склонив его к простой мысли: их дочь взрослая, самостоятельная и главное — здоровая девушка, которую не нужно катать в инвалидном кресле по больнице, так что он в итоге сдался, хотя и ворчал на тему того, что после такого финта ушами ждать их в доме Майер на обед вряд ли будут, а он всё же любил и родителей, и сестру. Однако не виделся он с ними вовсе не из-за разногласий.
Сразу после свадьбы его определили на дальнюю военную базу в Грейтер-Садбери, на территории бывшей Канады, где им с женой выделили небольшую двухкомнатную квартиру по социальному найму. Ему не хотелось покидать Вадуц, но Франциска уговорила его согласиться, ведь это было огромной возможностью для его дальнейшего роста и получения более высоких званий, опыта, да и хотелось ей посмотреть на другой мир. В конце концов, они оказались там, пусть Райнер и понимал, что это назначение вряд ли откроет ему все двери мира — слишком уж это место было удалено от центров жизни, большой промышленности и самого передового развития, да и в целом ему казалось, что его скорее наказали за что-то, чем наградили. Он старался об этом не задумываться.
Следующие два года пролетели незаметно: Майер летал по командировкам, вечно был на базе и виделся с женой дай бог несколько дней в месяц, пока Франциска с поразительной верностью ждала его дома и каждый раз встречала его так пылко и нежно, что все невзгоды и долгие частые разлуки отходили на второй план. Они не ссорились по этому поводу и ждали того момента, когда парня наконец перестанут гонять по стране и позволят ему полностью укорениться в Грейтер-Садбери. Но настоящая причина, почему Райнер почти закатил скандал и убедил вернуть его в родное расположение, ждала его сюрпризом на его двадцать второй день рождения. Когда он вернулся в этот раз домой, сияющая румяная Франциска встретила его самой радостной новостью за последние годы: она была беременна. Счастью молодой семьи не было предела. Будущий отец на радостях обзвонил всех знакомых и родственников, чтобы сообщить о пополнении в семействе, но далеко не все встретили эту новость радостно и посоветовали немедленно начать наблюдаться у врачей, проводить тестирования и сдавать анализы, чтобы убедиться, что у малыша не будет риска тяжёлых патологий. Райнер только отмахивался, твердя, что они с Франциской здоровы, как быки, полны сил и молоды, а это значит, что ребёнок родится без сильной предрасположенности к болезни. Но, конечно, попросил жену всё-таки понаблюдаться у врачей. Она согласилась, сказав, что походит на курсы и озаботится этим вопросом, когда он поедет в следующую командировку, а пока хотела бы провести с мужем как можно больше времени. Его такой расклад более чем устраивал.
К его сожалению, его всё-таки отправили на учения новобранцев, когда начался очередной набор в армию, и ему пришлось согласиться, потому что ему обещали за это звание сержанта и возможное назначение в Нью-Йорк. Так что парень, скрепя сердце, всё же покинул Франциску и усиленно принялся за работу. Теперь он выбивался из сил, почти буквально из кожи вон лез, чтобы получить повышение, рассчитывая на более высокую оплату, лишь бы жена и ребёнок ни в чём не нуждались, чтобы они оказались в Нью-Йорке и знали только самую лучшую жизнь. Однако мечтам Райнера было не суждено сбыться.
Роды начались преждевременно, и ему пришлось сорваться из Торонто, чтобы быть рядом в тот момент, когда их долгожданный ребёнок появится на свет. Но с того момента, как он переступил порог больницы, всё пошло наперекосяк. Врачи встречали его косыми и хмурыми взглядами, а заведующий отделением вызвал парня на серьёзный разговор. Он поведал Райнеру, что его жена скрыла тот факт, что в детстве переболела дистрофией, поэтому её распределили отдельно от других рожениц и детей. Скрининги показали, что у ребёнка есть серьёзная предрасположенность к дистрофии и скорее всего последствия будут крайне серьёзными. Сказать, что парень был шокирован, значит недостаточно передать всю ту гамму эмоций, которые он испытывал в тот момент. Ему казалось, что жена вонзила ему нож в спину, предала его самым худшим образом, обрекая их сына на страшную судьбу, если только они не сделают всё возможное, чтобы максимально изолировать его от мира и сдувать с него каждую пылинку. Франциску вполне могла ждать тюрьма. Майера ждали длительные и серьёзные разборки на работе с угрозой вылететь из госструктур вперёд задницей: подобное преступление вполне могло затронуть его по принципу солидарной ответственности. Для молодого человека это виделось каким-то ночным кошмаром, из которого он не знал, как выкарабкаться. Он даже не нашёл в себе силы увидеться с женой после родов, боясь, что не сдержится и просто рассорится с ней в пух и прах, потеряв всякий шанс на примирение. Но как он мог просто взять и простить такой поступок? Она подвергала риску всю его семью, каждого, кто считал её здоровой и пожимал ей руку, любого, кто имел глупость оказаться с ней рядом. Одна мысль, что могли заболеть его родители или Минна, приводила его в ледяной ужас и вызывала ярость.
Тогда он в первый раз напился до такой степени, что окружающие почти были готовы вызывать ему скорую, но Райнер отказался и весь следующий день провёл в обнимку с туалетом, и только после этого он смог заставить себя снова пойти в госпиталь. Все там уже знали о случившемся, и каждая собака смотрела на него с осуждением, каждый задавался вопросом: вы вообще думали, какому риску всех подвергли? Тем же вопросом задавался и Майер, боясь посмотреть в глаза матери, отцу и сестре, но меньше всего ему хотелось смотреть в глаза Франциске.
Разговор вышел чертовски долгим и неприятным. Она много плакала и твердила, что думала, будто бы благодаря здоровью Райнера ребёнок не унаследует её предрасположенность, полагала, будто бы он может быть иммунен. Она переболела в очень юном возрасте, в совсем лёгкой форме, и её родители сочли, что это не критично, не стали заявлять о подобном или же ставить дочь на учёт, а ей самой не говорили до момента, как она забеременела. Чего они хотели этим добиться, Райнер так и не понял, да и не хотел понимать, полагая, что это только сильнее расшатает его и без того хрупкое равновесие. Также Франциска сказала, что так и не ходила ни разу ко врачам, пока не настал час Х. Каждое её слово было будто нож прямо в сердце Райнера, заставляя его всё больше закрываться от неё и размышлять, что ему делать с этим дальше. Он стоял перед самой серьёзной моральной проблемой в своей жизни, самым тяжёлым выбором, который должен был сделать, ещё не имея толковой головы на своих плечах. Сейчас ему особенно хотелось, чтобы рядом оказался какой-нибудь майор и отдал ему приказ, сказал, что надо делать, и он бы подчинился без лишних слов и долгих размышлений. Поэтому он обратился к тем единственным, кто мог дать ему оплеуху и дельный совет — родителям. Эрнеста уже успела выплакать все слёзы, переживая за внука, и потому не кричала на сына, как ей хотелось бы. Женщина понимала, что на Райнера давит всё случившееся — ещё бы оно не давило — и что парень совершенно потерян. Они с Фабианом и Минной собрались вместе, чтобы обсудить самую серьёзную проблему — что делать с малышом. Франциска могла не рассчитывать на то, что останется в чистом секторе, тем более что прежде всего ей полагалось пройти все судебные слушания, прежде чем ей разрешат взять опеку над ребёнком. Если позволят и если Райнер не решит оставить его с собой. Майеру и Франциске пришлось пройти через длительные судебные разбирательства.
Началось всё настолько серьёзно, что родители Франциски даже собрали небольшой митинг, пока их не привлекли к делу: сторона обвинения предъявила семье, что те занимались биотерроризмом. За такое грозил настолько серьёзный срок, что сторона защиты даже не сразу смогла выстроить свою стратегию и отбиться от этого обвинения. Но после почти полугода разбирательств, в течение которых пытались вскрыть возможные смерти по вине Франциски и её родителей, что само по себе было почти невозможной задачей, учитывая объёмы информации, которые следовало поднять, даже с помощью ИИ, обвинение переквалифицировали на мошенничество, за которое потребовали назначить десять лет лишения свободы в колонии строгого режима. Однако нанятый адвокат в итоге смог добиться намного более мягкого решения: семью депортировали из чистого сектора и обязали выплатить штраф в размере трёх годовых зарплат. Сумма была огромной, но всё было лучше, чем сорок лет за решёткой, если бы обвинение смогло найти подтверждённые случаи заболевания или не дай бог смерти в Вадуце или Грейтер-Садбери.
Райнеру же пришлось пройти не через меньшие испытания. Начались служебные расследования, в течение которых он не раз благодарил создателя эмлотов и то, что в армии их постоянно проверяли и хранили записи достаточно долго, чтобы в итоге оправдать его и не вышвырнуть со службы. Но чем дольше шли разбирательства, тем больше Майер сомневался в том, что сможет остаться там, и рассматривал переход в частные охранные предприятия.
Райнер забрал ребёнка себе на свой страх и риск, хотя почти все советовали ему отдать Себастьяна в детский дом, пока не успел к нему привязаться, и больше никогда про него не вспоминать. Но парень просто не смог бросить сына, не представляя себе, как можно быть такими жестокими, даже зная, что, скорее всего, его ждёт совсем не сладкое будущее. Обречь его на инвалидность в одиночестве с матерью, которая теперь не может свести концы с концами без его, Райнера, помощи? Майер просто не мог позволить себе подобное, считая это собственной ответственностью. Недоглядел, не был достаточно настойчив, не смог проявить твёрдость, был слишком слеп, слишком влюблён, и теперь ему предстояло расплачиваться за собственную безалаберность. Когда Райнер отказался вместе с ней покинуть чистый сектор, к тому моменту подтвердив, что не является ни переболевшим, ни носителем, Франциска впервые орала на него и называла трусом, предателем, грозилась разводом и тем, что он никогда не увидит сына. До того полагавший, что они ещё смогут как-то наладить отношения и не подвергать ребёнка ещё большим рискам, Майер почувствовал, как в нём что-то снова ломается. Парень впервые видел её такой, впервые оказывался в настолько скандальной и противоречивой ситуации. Он просто не знал, что делать и что должен чувствовать по этому поводу. Он злился, был обижен, чувствовал себя преданным, но в то же время пытался поставить себя на место своей жены. И даже так у него не получалось выстроить ту же логическую цепочку, что складывалась у неё. Привыкший подчиняться правилам Райнер полагал, что на её месте он бы не стал ничего скрывать, тем более от дорогого ему человека, не стал бы подвергать опасности такое количество людей и не стал бы рисковать, принимая решение завести ребёнка. Но он не мог залезть в голову Франциски, не мог увидеть мир её глазами, как не мог почувствовать то же, что и она. Поэтому он был растерян и не мог придумать, что же сказать в ответ. Называть её предательницей, как она окрестила его, Майер не стал, посчитав это ниже своего достоинства, неверным. Но что делать дальше, было непонятно.
Когда оба супруга остыли, было уже слишком поздно. В возрасте семи месяцев Себастьян заболел. Ничего серьёзного, обычный грипп. Но Райнеру всё равно пришлось вызвать на дом скорую. Он не знал, в какой момент что-то пошло не так, не знал, когда он не смог проконтролировать ситуацию и кто в итоге был виноват в случившемся, кроме него самого и приехавшей бригады, но через пару дней после того, как грипп закончился, ночью мальчика начали бить сильные судороги. Медики успели приехать, но спустя несколько часов Райнеру сообщили самую страшную новость в его жизни. Его голова была пустой, звеняще пустой, а сердце, казалось, было готово остановиться. Он не плакал, просто не мог. За него плакали родители и сестра, Франциска, пара знакомых, но не сам Райнер. Его жена была так разбита, что даже не приехала на кремацию. Через несколько дней он узнал, что она покончила с собой.
Всего за какую-то неделю он похоронил весь свой мир. Всего за неделю из отца и мужа он стал одиноким разбитым человеком без всего. Всего за неделю всё то, что помогало ему открывать каждый день глаза, верить в будущее, рухнуло в бездну, откуда не было возврата. Ему предлагали посещать психиатра, войти в терапию, переехать обратно в Вадуц, поменять работу, но Райнер словно не слышал этого всего. Только спустя год, когда настала дата очередных поминок, он впервые позволил себе заплакать и в полной мере осознать, чего он лишился.
Смерть жены и ребёнка стали для Райнера переломным моментом. Поняв, что больше его ничего не держит ни в Грейтер-Садбери, ни где бы то ни было ещё, он подал заявление на участие в колониальной программе Нефритовой Бусины. Каждый тест и обследование он проходил безропотно и послушно, но не стеснялся задействовать все свои связи в медицине и армии, чтобы заручиться рекомендациями и всей возможной помощью, лишь бы убраться подальше с Земли и не видеть пустую квартиру, не слышать и не видеть знакомых людей, не оставаться в омуте собственных воспоминаний. Райнер банально бежал так быстро, как только мог, без оглядки и без лишних мыслей. И Бусина была выбрана им не просто так: мужчина не мог простить себе, что так и не смог получить лекарство, которое застревало где-то вверху и так и не доходило до обычных людей, которые тоже нуждались в помощи. Он злился на себя, на правительство, на халатность медицины, на жену и её родителей за их предательство, на всё на свете, пока этот круг не стал сужаться и в конечном итоге сомкнулся на нём самом. Отправление на Нефритовую Бусину было для него не новым началом, а возможностью оказаться как можно дальше от места, где каждый предмет, улица и случайные запахи напоминали о том, чего больше не вернуть. Он не столько преодолел утрату, сколько научился жить так, будто этого никогда не было в его жизни. Райнер не любит говорить о прошлом и не ищет утешения в разговорах по душам. Если его спрашивают о семье, он отвечает коротко и без лишних подробностей, а затем старается перевести беседу на другую тему. Не потому, что забыл или перестал чувствовать, — скорее потому, что боится обнаружить, насколько мало в действительности изменилось за прошедшее время.
На Нефритовую Бусину Майер прилетел в 24 года и уже провёл там восемь лет, не став возвращаться на Землю, когда было открыто окно для перевозок и колонистов. За это время он успел (не особо прикладывая к этому усилия) дослужиться до звания сержанта в службе безопасности на охране периметра. Он не считал это великим достижением и не стремился подняться выше в иерархии. Ему это просто ни к чему. Работа стала для него своеобразным убежищем. Пока есть обязанности, которые нужно выполнять, угрозы, которые нужно оценивать, и приказы, которые необходимо выполнять, у Райнера остаётся веская причина не заглядывать внутрь себя. Он не стремится к карьерным высотам ради статуса и не испытывает особой потребности доказывать окружающим собственную значимость. Ему достаточно знать, что он полезен, что его присутствие что-то обеспечивает, а приложенные усилия не пропадают впустую. В этом смысле Райнер — надёжный сотрудник, на него можно положиться, особенно в ситуациях, когда другие теряют самообладание. Но та же надёжность делает его уязвимым перед системой, которая умеет пользоваться чужой дисциплиной. Райнеру гораздо легче исполнить сомнительный приказ, убедив себя, что он не располагает всей необходимой информацией, чем признать, что ответственность за происходящее лежит в том числе на нём.
Нефритовая Бусина для Райнера не просто место службы или очередная колония на далёкой планете. Он видит в ней возможность исправить то, что произошло с человечеством на Земле. Здесь, среди непривычной природы и чуждых форм жизни, люди могут построить новое общество, обрести устойчивость и однажды перестать существовать в режиме постоянного выживания. Райнер верит, что колония способна стать началом восстановления человеческого мира, а значит, его работа имеет смысл, даже если он сам не всегда способен почувствовать это.
В этой вере есть и надежда, и отчаяние. Райнеру необходимо, чтобы у человечества было будущее. Если Нефритовая Бусина потерпит неудачу, если колония окажется ещё одной иллюзией спасения, то ему придётся столкнуться с мыслью, что ни его прежняя жизнь, ни смерть близких, ни собственное бегство от прошлого не привели ни к чему, кроме отсрочки неизбежного. Он не готов к такому выводу. Поэтому Райнер работает усердно, зачастую даже тогда, когда никто не требует от него дополнительных усилий.
ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ
Нельзя сказать, что у Райнера есть какая-то активная гражданская позиция. Он привык быть солдатом, которому отдают приказы и который вынужден их исполнять. А чтобы не мучиться при исполнении, Майер старается не копаться глубоко в себе. Однако к ареннам относится крайне осторожно и в глубине души недолюбливает их, но не столько из-за развитой ксенофобии (он вполне добродушно относится к контактам с другими видами), сколько из-за банальной нелюбви к грибам как таковым. Что на тарелке, что в прицеле — предпочёл бы их никогда не видеть. Побаивается их и считает, что их споры крайне вредоносны и не должны отравлять ни почву, ни людей. Также считает, что мицелий просто разрушает структуру почвы и ничего хорошего ей не приносит, а сами аренны только вбирают в себя и ничего не отдают. О том, что люди поступают так же, старается не думать для сохранения собственного здравого рассудка.
Саму Бусину считает местом зарождения спасения для землян, поэтому своему делу верен и старается выкладываться по полной, даже когда кажется, что можно отлынивать. Верит, что благодаря колонии на Бусине человечество сможет вернуть себе прежний облик, а страдания наконец закончатся.
СУДЬБА ПЕРСОНАЖА
Можно делать что угодно. Единственное пожелание, если вдруг кто-то захочет отыгрывать с ним романтическую линию, учитывать его плачевный опыт в прошлом и тот факт, что ему тяжело заводить новые отношения после потери жены и ребёнка.
ТВИНК
Пока нет.
НЕПРИЕМЛЕМЫЕ ТЕМЫ
Все темы приемлемы.
Единственное, не хочу, чтобы у персонажа были непоправимые травмы. Его можно подстреливать, кусать, ломать, но не доводить до откровенной потери функциональности.
ПРИМЕР ПОСТА
Бар «Misty» в квартале от колледжа когда-то гремел, особенно среди студентов, вечно ищущих, где бы подешевле и повеселее провести время. Но да, был не настолько любим жителями, как «White Horse», которая словно впитала в себя саму душу города, тогда как «Туманный», будто соответствуя своему названию, оставался просто скромной и незаметной тенью. Он был поменьше, не мог похвастаться какими-то примечательными антуражем или фишками, банальной изюминкой, но просто был. Был неплохим местом, где можно недорого выпить, заморить червячка и хоть ненадолго перестать думать о завтрашнем дне. Даже ланч-меню здесь держалось на честном слове и дешёвых комбо-наборах, которые днём заманивали проголодавшихся, пока ночью город был скован комендантским часом. Всё здесь было сделано под дерево, висели флажки с символикой футбольных клубов, а два телевизора по углам зала без устали крутили записи старых матчей, и их неровный мерцающий свет ложился на лица редких посетителей. Словом, всё было именно таким, каким и положено быть в баре: стойка, где в основном крутились и скучали бармен с официантом, перебрасываясь ленивыми фразами и хохмами, чтобы не сойти с ума от безделья, и за которой находился вход на кухню, рядом холодильник с неразливными напитками AriZona, за ними крохотный уединённый закуток с одним столиком, специально для тех, кто хотел спрятаться от всего мира, да зал с десятью столами на шестеро-четверо человек — вот и всё, что было в «Misty». Ничего лишнего. Возможно отсутствие какой-то примечательности было даже неплохим в это неспокойное время: здесь не назначали тайные встречи, драки происходили настолько редко, что менеджеры всё ещё считали их событием из ряда вон, а работать здесь было пусть и не престижно, но зато стабильно и спокойно, почти как в склепе. Почти можно было не ожидать, что случится какой-то рейд или завалится толпа подозрительных рож. Но в этом же была и беда: здесь запоминали каждого, кто приходил, однако и снаружи не было куряще-блюющей толпы, которая могла бы помочь или укрыть лишнего свидетеля.
Артемису это место не особо нравилось — слишком пресное, банальное, неподвижное, но он был здесь по своей причине, далёкой от того, что зависит от «нравится» и «не нравится». Курил в тени здания напротив, подперев собой стену и сверля взглядом вход в бар. Было уже достаточно холодно и снежно, но пока что небо было чистым, ясным, давая рассмотреть все звёзды. Но сейчас эта красота мало волновала духа. Он здесь был уже не в первый раз в жизни и не в первый раз после своей смерти. После того долгого и нудного разговора с Дэйвом, который так ни к чему и не привёл кроме того, что они просто взаимно поугрожали друг другу, Ивейл решил устроить ответную слежку. Ему нужно было понять, чем этот хмырь занимается ещё, кроме как треплет ему нервы и пытается переманить на свою сторону. Несмотря на весьма чёткий и презрительный отказ со стороны кузена, Кинзи не отставал и продолжал наблюдать за ним назойливо, нагло и неотступно, как прилипший к собачьей шерсти репей, чем бесил сверх меры и заставлял Артемиса конкретно психовать и скрипеть зубами. А это никогда не заканчивалось чем-то хорошим. Он и в бытность свою человеком не славился терпением и умением находить не деструктивные способы выпустить энергию, справиться с проблемами. А сейчас всё стало в разы хуже. Ему не хватало поводов и мест, чтобы выплёскивать свой адреналин, не хватало не быть под колпаком, не хватало чего-то, чему он так и не нашёл названия. А может это просто была банальная глухая въевшаяся в кожу скука. К тому же, в последнее время ему стало казаться, что за ним следит не только Дэвид, но и ещё кто-то. Дух не знал, паранойя это или он действительно стал кому-то настолько интересен, и это ещё сильнее выводило его из себя неизвестностью, которая просто выворачивала его наизнанку, как поношенную перчатку.
Он простоял так около часа, прежде чем дверь бара приоткрылась и наружу вышел незнакомый парень в кожаной куртке. Артемис сразу узнал его — тот появлялся в «Misty» уже третий раз за неделю, всегда садился в дальний угол и пил что-то крепкое, не глядя по сторонам. Дух невольно напрягся: слишком уж это походило на слежку, только не за ним, а за кем-то другим. Но в баре было пусто, не считая нескольких одиноких посетителей, бармена и официантки, так что возможно объект слежки, если такая и была, вряд ли находился снаружи.
Парень закурил, огляделся и, не заметив Артемиса в тени, двинулся в сторону парковки. Дух оттолкнулся от стены, готовый проследовать за ним, как вдруг заметил краем глаза движение у себя за спиной. Он резко обернулся — на углу переулка мелькнула фигура, тут же исчезнувшая в темноте. Это было так быстро, что мужчина даже не успел заметить хотя бы приблизительных черт, только чёрное непонятное пятно, которое можно было счесть и за какого-нибудь фантазма. Сердце пропустило удар, хотя кто-то бы сказал, что биться ему уже незачем, но всё-таки у Ивейла сохранилась вся физиологическая активность, так что этому клочку мышц всё-таки приходилось сокращаться и реагировать на все эти гормоны и сигналы мозга. «Это не паранойя», — подумал он, сжимая кулаки. Кто-то ещё действительно сидит у него на хвосте.
Артемис сделал выбор: оставил парня в покое и пошёл вглубь переулка. Он двигался тихо, стараясь не выдавать своего присутствия, но ярдов через двадцать понял — преследователь исчез, растворился, как дым, как будто его никогда и не было. Осталось только ощущение чужого взгляда, холодное и липкое, от которого не избавиться. Он остановился посреди пустой улицы, вдохнул ночной воздух и выругался сквозь зубы. Значит, Дэйв, этот мудень в дорогом костюме, не единственный, кто за ним следит, и это начинало его по-настоящему злить.
Вернувшись к бару, он заметил, что парень в куртке уже ушёл, но зато появился тот, кого он недавно так злостно выматерил, да не один. Смутно знакомая девушка стояла перед Дэйвом за баром. О чём они говорили, Артемис не слышал, да и думал больше о том, чтобы вспомнить, где он видел эту красотку. Внешность у неё была запоминающаяся, роковая, с такими чертами, которые врезаются в память надолго, как выбитые долотом на мозге, но после перерождения дух редко вспоминал то, что было до него. Если, конечно, дело не касалось тех случаев, когда он был на грани смерти. Вот видимо и эта девушка не пыталась его когда-то убить. Ивейл навострил уши, потому что Дэйв стал говорить громче, а затем вдруг резко, со змеиной скоростю, выхватил пистолет и наставил его на девушку.
Артемис не медлил и даже не пытался включить голову и дать мыслям шанс остановить его. В несколько огромных шагов, почти прыжков, он пересёк дорогу и бросился к парочке. Он не пытался думать, нужна ли его помощь, что с ним будет — просто рванулся к ним, как будто за ним по пятам неслась стая бешеных оборотней. Кинзи успел только повернуть голову перед тем, как ему в челюсть прилетел удар, не такой сокрушительный, как мог бы, но достаточно неприятный и неожиданный, чтобы агент отшатнулся и потерял концентрацию.
— Артемис! — сердито крикнул он.
— Дэвид! — радостно крикнул Ивейл в ответ и врезал кузену уже с другой руки, снова метя в челюсть.
В этот раз удар вышел что надо — под кулаком у Ивейла что-то хрустнуло, и этот звук, влажный, костистый, был слаще любой музыки, а федерал вскрикнул от боли и стал заваливаться назад, нелепо перебирая ногами по обледеневшему асфальту. Артемис не спешил добивать, кидаться с ещё одним ударом, просто наблюдал за тем, как парень неумолимо клонится назад и вот-вот рухнет на землю. И только когда Кинзи с глухим бумком рухнул на спину и снова вскрикнул, съёживаясь и держась за лицо, Ивейл шагнул к нему и почти легко отвесил тому пинок по почкам. Почти.
— Я что тебе сказал? — почти ласково спросил у валяющегося на земле парня Артемис, засовывая руки в карманы пальто и медленно наклоняясь. Белые волосы свесились вниз, затеняя шрамированную морду, по которой расползалась безумная ухмылка. Дух чувствовал боль, и она втекала в него, как расплавленный сахар, ещё не карамель, но уже близко к ней, опьяняла его, и он хотел больше. Хотел ещё. По его телу от шеи вниз пронеслась дрожь, почти судорога, заставившая сильнее сжать руки в кулаки. — Говори, сука!
— Фы гововил не лежть... — отплёвываясь от крови простонал Дэйв.
— Умничка. А ты что, блядь, сделал, тварь? Ты херли тут пушкой машешь? — сквозь зубы вкрадчиво и снова нежно процедил дух, грудь которого раздувалась от тяжёлого рваного дыхания, потому что он сейчас прикладывал все свои силы, чтобы не вырвать у федерала челюсть и не отнести на кладбище в качестве трофея. Не удержавшись, Ивейл снова махнул ногой, но в этот раз с большим чувством, злым, размашистым чувством, и засветил ей аккурат под правую лопатку парня, заставляя того вскрикнуть. — Ты какого хуя на местных выёбываешься, мразь? Я сказал тебе, что, если увижу такое — порву тебя на части. И никакой блядь сделки уже ни за что не будет.
Дэйв не успел ответить — Артемис снова замахнулся ногой и врезал ей ему по затылку, отчего Кинзи вскрикнул, дёрнулся и отрубился. Ивейл стоял над ним ещё добрых десять секунд, а по ощущениям как будто целую вечность, дрожа всем телом и выдыхая клубы горячего пара, которые растворялись в морозном прозрачном воздухе, как остатки его человечности. Его нехорошо трясло от желания закончить начатое и порешить непутёвого кузена, который так и не определился, на какой стороне он играет. «Помни о законах», — напомнил он себе, отвешивая самому себе мысленную отрезвляющую оплеуху. И только потом, когда гул в висках немного поутих, ему в голову вернулись мысли про девушку, которую он кинулся защищать. Вернее... про девушку-то он и думать забыл, как только увидел пистолет, полностью сконцентрировавшись на своих кровожадных порывах и неразрешённом вопросе с кузеном. Но теперь, когда проблема ненадолго была решена, Артемис выпрямился и обернулся.
Темноволосая красотка почему-то до сих пор не сбежала, хотя многие другие девушки на её месте уже с визгами улепетали бы куда глаза глядят. Кто-то другой вызывал бы полицию. Другая категория людей бросилась бы на самого Ивейла, чтобы остановить избиение. Но она этого не сделала. И вблизи дух наконец узнал её — это была та девчушка, которую он когда-то давно спас после укуса оборотня. Воспоминания прорывались сквозь муть ярости и жажды крови, с титаническим усилием пытаясь воскресить в его голове то, каким он был тогда, когда бросился с пистолетом на оборотня, не боясь за свою жизнь, как перевязывал её рану, как нёс её до патрульной машины и как успокаивал по дороге в больницу. Всё это было таким далёким, таким призрачным, словно эти воспоминания принадлежали и не ему вовсе, а совершенно другому человеку, когда-то рассказавшему ему об этом. Тогда ещё сержант Артемис Ивейл не славился безжалостной хищностью или жестокой свирепостью, но всерьёз переживал за каждого встречного, попавшего в беду. Он опрометью бросался на помощь каждому, кидался на защиту. Сейчас всё это казалось рудиментами, которые ещё почему-то не отмерли и сохранили себя в душе, живущей теперь другими порывами, другой тёмной жаждой.
Но Ивейл теперь вспоминал тот вечер. Его назначили патрулировать окраины рядом с колледжем, в то время после взрыва в мэрии все были на взводе, и безопасности уделялось очень много внимания. Только вернувшийся из Миннеаполиса сержант и сам был на нервах, как натянутая тетива, не зная, чего ждать от города после такого события. Артемис тогда заступил на дежурство в семь вечера, и погода была даже хорошая, приятная — ещё не слишком холодно и дождливо, но уже не было удушливой жары, от которой хотелось лезть на стену и приходилось выжимать одежду после дня. Ветр просто сдувал в сторону удушливую засуху, что ещё совсем недавно выжимала из всех последние соки. Сейчас казалась просто невероятной и невозможной, если не сказать кощунственной, беспечность, с которой люди прогуливались по улицам или просто шли по своим делам. Годфри тогда и сейчас казались двумя абсолютно разными городами, и жизнь в них разнилась, как разнилась бы жизнь на Олимпе и в Аиде. Тогда — легко, свободно, почти безбедно, сейчас — со страхом, таящимся на каждом углу, в каждой тени. Но даже тогда не стоило обманываться и думать, что всё безоблачно и безопасно: за фасадом пусть и небогатого, но благополучия, всегда найдётся проблема, которая вырвется из переулка в ночи и растерзает на части. Два года назад это было не то что обыденностью, но печальным фактом — такое может случиться с каждым, даже если ты будешь предельно осторожен.
Тогда по радио играла какая-то попса, вроде бы «Bad Girlfriend», въедливая и настырная, как мошкара над слегка подгнившими по осени зарослями голубики, и Артемис против воли тарабанил пальцами по рулю от нечего делать, чтобы занять руки и голову. Он в то время был не из тех, кто на дежурстве достаёт телефон и залипает в видео, чтобы скоротать время, вернуться в участок с идеальным отчётом и пойти домой. Сейчас-то он скорее всего так и сделал бы. Но Ивейл проехал ещё один круг по району и припарковал машину, затем вышел и закурил. Всё казалось таким умиротворённым, так что два прошедших часа не казались ему такими уж и долгими, а пролетели незаметно, как один выдох. Он был в том настроении, когда всё даётся легко, когда хочется что-то делать, для этого есть силы и запал. Приятный ветер трепал одежду и собранные в хвост волосы, но это не раздражало, как это бывало в иные дни, будто сам город шептал: «Сегодня всё будет хорошо». Казалось, что этот день ничто не может испортить. На небо всползала красивая полная луна с желтоватым оттенком, но почти белая, яркая. И всё бы ничего, если бы до его слуха не донёсся крик, раздавшийся где-то в стороне небольшого парка.
Не думая ни секунды, сержант рванулся туда, а рука сама метнулась к кобуре. Никогда не знаешь, когда тебе пригодится пистолет и когда настало время выстрелить, но когда оно всё-таки наступает — не стоит медлить. Когда он добежал, то мгновенно понял, что дело дрянь: в луже, оставшейся после ночного дождя, лежала девушка, держась за окровавленное плечо в рваной куртке. Над ней, рыча и скаля окровавленную морду, стоял огромный волчара, о происхождении которого даже не стоило начинать гадать, всё было очевидно само собой. Подняв руку вверх, Ивейл выстрелил в воздух, предупреждая оборотня о том, что сейчас по нему откроют огонь, если он не смотается в лес. Животное повернуло треугольную мохнатую голову к человеку и зарычало, чуть пригибаясь.
— В сторону! — крикнул девушке Артемис. Тогда он ещё верил, что его долг — быть щитом, а не клинком. Но в данном случае не помешало бы совместить эти два состояния и сделать всё возможное, чтобы защитить гражданскую. Если она не стала драть оборотня когтями и клыками, значит, что она была обычным человеком. Уязвимым. Хрупким. Поэтому ему не хотелось случайно подстрелить пострадавшую. Но, учитывая, как близко она находилась к оборотню, это было почти нереально.
Один за другим прогремело восемь выстрелов: держа пистолет обеими руками и чуть наклонив голову в бок, Ивейл открыл очередь без лишних слов. Зверь дёрнулся от первых двух выстрелов, ушедших ему в плечи, оставил в покое свою добычу и двинулся к полицейскому. Сперва он просто шёл, рыча и роняя розовато-алую слюну на землю, затем постепенно перешёл на бег. Не было времени ни медлить, ни думать, ни бояться, только действовать, и Артемис действовал: наплевав на отдачу, снова и снова жал на спусковой крючок, целясь в противника без жалости и мыслей о том, что под шкурой терзается гневом и болью такое же живое существо. Сейчас оно могло загрызть двоих людей, а значит нужно было проявить всю жёсткость. Третья пуля пролетела мимо, впившись в дерево где-то в тридцати ярдах от них. Ещё один выстрел пробил лапу оборотня, но тому было плевать, он только тихо взвизгнул, зарычал и стал большими прыжками приближаться к сержанту. От его скачков Ивейлу стало здорово так не по себе, и он попятился, делая ещё два выстрела: один ушёл куда-то в глубину парка, второй, к несчастью, мазнул по ране девушки, но совсем немного, задев по касательной, прежде чем пуля вгрызлась в асфальт за её спиной. И наконец последний выстрел прилетел ровнёхонько в шею оборотня, перебивая позвоночник. Того как подкосило, и он рухнул на мокрый асфальт, проехав почти целый ярд на боку и щёлкая челюстями с жутковатым булькающим подвыванием. Точно зная, что это не убьёт зверюгу, а лишь задержит и может быть отпугнёт, Артемис сунул пистолет обратно в кобуру и бегом направился к покусанной девушке.
— Чёрт побери. Как вы? — быстро спросил он, осторожно отнимая руку незнакомки от раны и не без ужаса глядя на виднеющиеся сквозь кровавые потёки судорожно сокращающиеся надорванные мышцы. — Я отвезу вас в больницу.
Он без лишних слов расстегнул ремень, вытаскивая его, чтобы пережать ранение и не дать девушке истечь кровью. Впопыхах он даже не особо смотрел на её лицо, больше сосредоточенный на том, чтобы не дать ей умереть. Не здесь, не в грязной луже, не на его смене, точно не сегодня.
— У меня в машине есть аптечка. Позвольте, прошу прощения, — очень вежливо говорил Ивейл, аккуратно беря миниатюрную в сравнении с ним девчушку на руки и широким шагом направляясь к машине, припаркованной неподалёку. Идти всё равно было тяжело, но кипящий в крови адреналин добавлял полицейскому сил. — Вы главное не отключайтесь, слышите меня?
У машины Артемис бережно ссадил пострадавшую на капот, а сам нырнул в багажник, чтобы достать аптечку.
ДОПОЛНИТЕЛЬНО
Хотелось бы по возможности участвовать в сюжете. Особых пожеланий не имею, но готов вписаться в любой движ.)
Отредактировано Rainer Maier (2026-10-20 14:57:14)
